Иначе в них бы, при всей бесчувственной карикатурности целого, вырывался острый порыв. Но здесь было ви..
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
В 1833 году он умер. ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ (Сочинение Риги) Воспряньте, Греции народы! День славы наступил...
В своем романе "Преступление и наказание" Федор Михайлович Достоевский поднимает проблему вседозволенЁности, возвышения одного человека над другим, "наполеоЁнизма". Он показывает, как эта, казалось бы, довольно логичная и хорошо выстроенная теория, разбивается на практике, принося мучения, страдания и в конце концов раскаяние главному герою романа.
Впервые идея вседозволенности появляется у ДосЁтоевского на страницах романа "Двойник" и она же расЁкрывается более глубоко в "Преступлении и наказании". В обоих произведениях показано крушение этой теории.
Что же собственно представляет из себя эта теоЁрия ? По замыслам Раскольникова, есть люди, которым дозволено все. Люди, стоящие выше общества, толпы. ЛюЁди, которым дозволено даже убить. И вот Раскольников решает переступить черту, которая отделяет этих "велиЁких" людей от толпы. Этой самой чертой становится убийЁство, убийство дряхлой, мелочной старушонки - ростовщиЁцы, которой уже нечего делать на этом свете (по мыслям Раскольникова, конечно).
"Все в руках человека, и все-то он мимо носу проЁносит единственно от одной трусости", - думает РасЁкольников. Однажды в трактире он в одной из бесед слыЁшит теорию, подобную его, о том, что эту старушонку можно запросто убить и все за это только спасибо скажут. Но в ответ на вопрос : "Убьешь ты сам старуху или нет?" другой говорящий отвечает : "Разумеется, нет". Трусость ли это? Для Раскольникова видимо - да. Но на самом деле... Мне кажется, что это элементарные человеЁческие нравственные и моральные нормы. "Не убий", Ёгласит одна из заповедей. Вот через что переступает Раскольников, и именно за это преступление последует наказание.
Два слова, вынесенные в название этого сочинения - "самооправдание" и "самообман" все отчетливее слиЁваются для Раскольникова по ходу действия романа. РасЁсказывая о своей статье, опубликованной в одном из журЁналов, в которой Раскольников выдвигает свою теорию вседозволенности сначала Порфирию Петровичу, затем СоЁнечке, когда они уже знают, что именно он совершил убийство, Раскольников как бы пытается самооправдаться. Но эта теория была бы даже интересна и занимательна, если бы он не перешел к ее практическому осуществлению.
Ведь если сам Раскольников оправдывает свое преступление тем, что старуха - ростовщица приносила только вред людям, что никому она не нужна и жизни она не досЁтойна, то как быть с убийством Лизаветы, ни в чем не повинной, которая просто оказалась на пути осуществлеЁния "гениального" плана Раскольникова. Тут-то эта теоЁрия и дает первую брешь, во время практического исполЁнения. Именно это губит Раскольникова, и по другому быть, как мне кажется, не могло.
Убийство Лизаветы заставляет задуматься над тем, а так ли хороша эта теория ? Ведь если случайность, вкравшаяся в нее, может привести к столь трагическим последствиям, то может быть корень зла таится в самой этой идее ? Не может зло, пусть даже по отношению к бесполезной старухе, быть положено в основу благодеяния.
Наказание за содеянное оказывается не менее страшным чем само преступление - что может быть страшЁнее страданий и мучений человека, осознавшего свою вину, и, к концу повествования, полностью раскаившегося. И успокоение Раскольников находит только в вере, вере в Бога, вере, которую он заменял теорией "сверхчеловека".
Проблемы, поставленные Достоевским, остры и актуальны в наше время нисколько не меньше, а может быть даже и больше. Основной его идеей, как мне кажется, явЁляется то, что общество, построенное на сиюминутной выЁгоде, на делении людей на "нужных" и "ненужных", общесЁтво, в котором люди привыкают к страшнейшему из грехов - убийству, не может быть нравственным и никогда люди не будут чувствовать себя счастливыми в таком обществе.
Тем временем:
... Ибо тот, кто пишет шедевр, знать не знает, что он пишет шедевр. Он так же одинок и неуверен в себе, как любой другой автор; ему неведомо, что когда нибудь он попадет во все учебники литературы и каждую его фразу будут разбирать по косточкам; часто такой писатель молод и одинок, он работает до седьмого пота, он терзается сомнениями, он будоражит или смешит читателей – короче, он говорит с нами. И пора наконец попытаться услышать голос этих мужчин и женщин так, словно их книги только что увидели свет; пора отрешиться, хотя бы ненадолго, от критического и научного аппарата и сносок внизу страницы, которые в свое время внушали юным читателям такое отвращение, что они сбегали от «всей этой мути» в темные кинозалы или на концерты рок музыки. Пора прочесть эти замечательные книги как бы впервые (что, кстати, в данном случае иногда имело место), словно их только что опубликовали, – и прочесть легко, беззаботно. Тогда юмористические нотки, которые встречаются в моей небольшой книжице, будут выглядеть не «вежливостью отчаяния», но попыткой оправдать необразованность и преодолеть робость, внушаемую великими творениями искусства. Шедевры не терпят поклонения, им нравится жить – иными словами, они хотят, чтобы их читали и зачитывали до дыр, обсуждали и осуждали; в глубине души я убежден, что шедевры страдают комплексом превосходства (давно пора опровергнуть злую остроту Хемингуэя: «Шедевр – это книга, о которой все говорят и которую никто не читал»)...
