В день своего появления на свет он уже, что называется, вышел в тираж. Есть страны, где люди доживают до глубокой старости: в Нейи-сюр-Сен стариками рождаются...
Специалисты - народ упрямый и склонный к сомнению; они любят добираться до источников и не загребают жара чужими руками...
Ой тени! тени черные! Кого вы не нагоните? Кого не перегоните? ..
Между Богом и Дьяволом (По произведениям Ф.М.Достоевского)
Романы Федора Достоевского поведали человечеству о великих битвах за сердца и души людей, о поисках и падениях, об отречениях и обретениях путей к истине, добру, красоте через муки и заблуждения лжеидей лжепророков, через страдания душевные, через путаницу понятий, шаткость идейных устоев, к царству справедливости на земле, мечта о котором неистребимо жила в народе. Мир писателя — это именно мир, нечто единое и целостное, каждая часть которого находится в необходимой взаимообусловленности со всеми остальными. И срывание масок с лиц героев, обнажение за ними личин" или обнаружение ликов в мире Достоевского происходит на всех уровнях идейно-образной ткани его произведений. Вот некоторые из таких, незаметных на первый взгляд, взаимосвязей. В "Мертвом доме" едва ли не единственный преступник, в котором автор не желает открыть ничего человеческого, — Газин: "Рассказывали тоже про него, что он любил прежде резать маленьких детей, единственно из удовольствия". Именно в связи с этим героем возникает образ "огромного, исполинского паука, с человека величиною". Не случайно этот же образ связан и с сущностью Ставрогина. "Мне всегда казалось, — говорит ему Лиза, — что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться". Ставрогин предлагает ей, по существу, "вечность", схожую с той, о которой в другом романе размышляет Свид-рнгайлов. Нужно заметить, что у Свидргайлова "было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску", как и у Ставрогина. Любопытно и замечание Свидригайлова, что если бы ему было дано каким-либо образом устроить "вечность" по своему разумению, то он бы "так непременно нарочно сделал". Газин любил резать детей "из одного удовольствия". Из того же, по существу, удовольствия растлил (убил духовно) и тем самым послужил причиной и физического самоубийства ребенка — Ставрогин. Этот же грех лежит, видимо, и на совести Свидригайлова. Не случайно видится ему в ночь перед самоубийством маленькая девочка с лицом камелии, как не случайно возникает в связи с его именем образ паука. Но убить ребенка в символике народного сознания и значит убить в себе все человеческое, убить в.себе "бога", "продать душу дьяволу" (вспомним "Ночь накануне Ивана Купала" Гоголя). Здесь борьба между "богом" и "дьяволом" за души этих героев, по существу, завершена. Раскольников ведь в идейно-стилевом плане романа тоже убийца ребенка. И не случайно и в связи с ним возникает зловещий образ паука. "Вздор! — говорит он Соне. — Я просто убил, для себя убил, для себя одного, а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне в ту минуту все равно должно было быть!.." Но сама эта фраза уже предполагает две возможности. И уж во всяком случае, Раскольнйкову претит свидригайловская вечность банки с пауками, он как раз ни за что бы так нарочно не придумал, хотя его преступление и открывает для него объективно возможность такой вечности. Призрак паука непосредственно возникает как результат убийства "ребенка" — Лизаветы. Раскольников сознает, что, совершив преступление, он и "себя убил", "принцип убил". А ведь он и сам ребенок — "дите" (в идейно-стилевом, в глубинном смысле романа). "Паук" присосался к "ребенку", но не убил его еще до конца. Вся дальнейшая борьба за воскресение Раскольникова в "метафизическом" плане романа и есть борьба против "паука" за воскресение в герое "ребенка". Восстановить в человеке человека — это и значит прежде всего (в глубинном идейно-стилевом плане мира Достоевского) восстановить в человеке ребенка. В этом плане представляется весьма существенным то изменение, которое внес писатель в окончательный текст романа. Лизаве-та, по замечанию одного из героев, вечно была беременна, в том числе и в момент ее убийства. "Ее же потрошили. На шестом месяце была. Мальчик. Мертвенький", — говорит кухарка Настасья. Раскольников не мог бы не знать об этом. Убивая Лизавету, он сознательно убивал бы не только ребенка, просвечивающего в ее лице, но и реального ребенка, уже готовящегося к жизни, но так бы и не успевшего родиться. А это и была бы последняя сделка с дьяволом, подписание соглашения о продаже ему души. Воскресение Раскольникова было бы невозможно. Некому было бы воскресать.
Тем временем:
... Он только от жажды затомился, потому что караванщики не знали, где найти воду. Прежде чем мне самому помереть, попробую облегчить страдание этого бедного животного". Герасим приподнял ослика на ноги, подцепил его под брюхо своим поясом и стал волочь его, и доволок до ключа свежей воды. Тут он обтер ослу мокрой ладонью запекшуюся морду и стал его из рук попаивать, чтобы он сразу не опился. Ослик ожил и поднялся на ножки. Герасиму жаль стало его тут бросить, и он повел его К себе, и думал: "Помучусь я еще с ним -- окажу ему пользу". Пошли они вместе назад, а тем временем огромный верблюд уже совсем почти был съеден; и в одной стороне валялся большой лохмот его кожи. Герасим пошел взять эту кожу, чтобы таскать в ней воду, но увидел, что за верблюдом лежит большой желтый лев с гривою -- от сытости валяется и хвостом по земле хлопает. Герасим подумал: "Ну, должно быть, мой конец: наверно, этот лев сейчас вскочит и растерзает и меня, и осленка". А лев их не тронул, и Герасим благополучно унес с собой лохмот верблюжьей кожи, чтобы сделать из нее мешок, в который можно наливать воду.
Набрал тоже Герасим по пути острых сучьев и сделал из них ослику загородочку, у самой своей норки. "Тут ему будет ночью свежо и спокойно", -- думал старец, да и не угадал. Как только на дворе стемнело, вдруг что-то будто с неба упало над пещеркой, и раздался страшный рев и ослиный крик. Герасим выглянул и видит, что давешний страшный лев потряс первую сытость и пришел съесть его осла, но это ему не удалось: прыгнув с разбега, лев не заметил ограды и воткнул себе в пах острый сук и взревел от невыносимой боли. Герасим выскочил и начал вынимать из раны зверя острые спицы. Лев от боли весь трясся и страшно ревел и норовил хватить Герасима за руку, но Герасим его не пугался и все колючки повынул, а потом взял верблюжью кожу, взвалил ее на ослика и погнал к роднику за свежей водою. Там у родника он связал кожу мешком, набрал ее полну воды и пошел опять к своей норе...
