Не вините в этом публику; поставьте себя на ее место; представьте себе, что при вас происходит спор на непонятном для вас языке. Если вы не выйдете и..
Меня занимают страсть и тоска, а память чувств - это вам не ракетная техника или там валовой национальный продукт. Итак, перед нами покойный Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла...
ая сквозь зубы предписанный в таких случаях припев: Очень скоро я умолкаю, потому что сейчас мне придется проехать мимо того, п..
Патриотизм Достоевского никогда не был официальным, "мундирным", но всегда покоился именно на глубокой вере в духовные силы народа. Буржуазному идеалу, основанному на формуле "всеобщего счастья", Достоевский противопоставлял идею государства, устроенного на основаниях истинно духовной свободы: "Я хочу не такого общества, где бы я не мог сделать зла, а такого именно, чтоб я мог делать всякое зло, но не хотел его делать сам..." Утопия? Конечно же, утопия. Но ведь именно она питала и художественный гений Достоевского. Да, Россия пошла не по Достоевскому. И даже вопреки его утопиям. Но в одном не ошиблось его сердце, его пророческое видение, составлявшее сокровенное зерно его мироотношения, его идеологии, его творчества в целом, — в великом будущем своего народа, своей страны, которым он всегда служил и продолжает служить и нынче. В которых всегда черпал силы для своих гениальных творений и в которых мы, его потомки и наследники, продолжаем черпать силы в нашу эпоху. Наверное, художественная ценность романа "Бесы" и его идейное содержание до сих пор еще не поняты нами. Рассматривая это произведение главным образом как тенденциозное, как "злобный памфлет", "пародию" на революционеров и революцию, некоторые исследователи, как правило, делали из этой посылки и соответствующей вывод о романе как о художественной неудаче Достоевского. Ибо известно, ложная идея никогда еще не приводила к великим художественным открытиям. Как справедливо утверждал Белинский, когда человек отдается лжи, его покидают ум и талант. Естественно, что в конкретной обстановке начала 70-х годов прошлого века, когда появился роман Достоевского, он мог быть воспринят прежде всего как непосредственный отклик на "злобу дня", а потому и оценен как преимущественно наиболее тенденциозное из произведений Достоевского, как прежде всего насыщенный озлобленностью памфлет против русского освободительного движения 1860-х годов, против идей революции и социализма. Однако подобные оценки принадлежат не только прошлому веку. Сюжет "Бесов" вобрал в себя реальный факт — убийство члена тайного общества "Народная расправа", слушателя Петровской земледельческой академии И. Иванова членами этого общества во главе с его организатором — Сергеем Нечаевым. Этот один из ближайших сподвижников Михаила Бакунина, усвоив в Женеве его анархические идеи, взялся провести их на практике в России, организовав для начала в Москве общество "Народная расправа". Во время судебного разбирательства, по отчетам о нем в газетах Достоевский познакомился как с "сюжетом" исполнения "женевских идей", так и с самими этими идеями, которые нашли художественное отражение в романе. Разработанный и взятый на практическое вооружение группой Нечаева "Катехизис революционера" требовал, чтобы революционер "задавил единой холодною страстью революционного дела" все человеческие чувства, в том числе и чувство чести, ибо "наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение". Революционерам предлагалось, "чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта", для чего рекомендовали соединиться с "диким разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России". Предлагалось в качестве одного из действенных методов "скомпрометировать донельзя" "множество высокопоставленных скотов или личностей", сделать их "своими рабами и их руками мутить государство". Достоевский был знаком не только с "Катехизисом", но и непосредственно с речами теоретиков анархизма на конгрессе Лиги мира и свободы в Женеве. Он не выдумывал ни философию, ни методы, ни цели своих "бесов", а брал их из реальной жизни. Герцен, оценивая деятельность того же типа революционеров — "Собакевичей нигилизма", как он их называл, — считал, что они "заслуживают изучения, потому что и они выражают современный тип, очень определенно вошедший, очень часто повторявшийся, переходную форму болезни нашего развития из прежнего застоя". Конечно, современники Достоевского не могли не знать о реальности материала, легшего в основу его романа. Обвиняли его не за выдуман-ность, а за то, что писатель обвинял в нечаевшине якобы всех революционеров. Тем не менее материал, легший в основу романа, был живым, конкретным и отнюдь не второстепенным для характера, методов и целей будущих революций, а стало быть, и судеб России и всего мира. Достоевский был прежде всего писатель, мыслитель, художник, а не теоретик революции. Он мог не разобраться в истинной расстановке сил внутри общего революционного движения, но он прекрасно разобрался в тех перспективах, в тех "будущих итогах нынешних событий", которые несли России и миру теория и практика, подобные бакунизму и нечаевшине. "Ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет, — писал Достоевский. — Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру свершившийся факт. Моя фантазия может в высшей степени разниться с бывшей действительностью, и мой Петр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева, но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству". Что же это за тип? "Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом", — провозглашает Шигалев, один из теоретиков бесовского мироустроения в романе. Достоевский, при всей сложности своего отношения к социалистам и революции вообще, отнюдь не ставил знак равенства между бесовством и революционностью. Во всяком случае, объективный смысл художественного произведения далеко не всегда равнозначен субъективным установкам автора. В самом деле, с одной стороны, сам Петр Верховенский в минуты откровенного неистовства признается: "Я ведь мошенник, а не социалист". С другой... Шигалевщина как идеологическое обоснование практических устремлений Петра Верховенского в "Бесах" слишком напоминает идеологию Великого инквизитора, чтобы ее можно было рассматривать исключительно в рамках конкретного исторического явления. Шигалев, по словам одного из персонажей романа, "предлагает в виде конечного разрешения вопрос — разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает полную свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо". Тип бесовского, инквизиторского мироустроения, пророчески угаданный Достоевским, проявил себя в разного рода античеловеческих воплощениях "мифов XX века": в фашистском национал-социализме во главе с бесноватым фюрером, в репрессивном сталинизме, в теории и практике сионизма... Уже одно это предвидение "будущих итогов настоящих событий" не дает права рассматривать роман "Бесы" как памфлет на революцию.
