За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
- Но зато ваш храбрый Коултер - сам целая батарея. Теперь нельзя уже было не почувствовать иронии. Это разозлило..
Настасья Филипповна — «гордая красавица» и «оскорбленное сердце»
Настасья Филипповна — одна из главных героинь романа Ф. М. Достоевского “Идиот”. В ее образе переплетаются две линии, из которых одна сводится к формуле “гордая красавица”, а другая — к формуле “оскорбленное сердце”. В семилетнем возрасте героиня осиротела и воспитывалась в деревне богатого помещика Тонкого, который, когда ей минуло шестнадцать лет, сделал ее своей любовницей. Переехав в Петербург, робкая и задумчивая девочка превращается в ослепительную красавицу, в “необыкновенное и неожиданное существо”, одержимое гордостью, мстительностью и презрительной ненавистью к своему “благодетелю”. Так перед читателями возникает образ гордой и своенравной девушки, которая все, что ни делает, делает лишь “со злости”. “Вы горды, Настасья Филипповна”, — говорит князь Мышкин, — “но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно виновною себя считаете... Я давеча ваш портрет увидал и точно знакомое лицо узнал”. Автор искусно подготовил встречу этих двух “образов чистой красоты”. Сначала князь слышит о Настасье Филипповне, потом три раза рассматривает ее портрет. “Так это Настасья Филипповна? — промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. — Удивительно хороша!” На портрете была изображена действительно “необыкновенной красоты женщина”. При первом взгляде князь видит только красоту, а при втором замечает ее муку и печаль. “Удивительное лицо”, — говорит он, — “лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами, в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое...” “Гордую красавицу” постоянно пытаются продать. Один мечтает купить ее любовь за сто тысяч, другому предлагают за нее семьдесят пять. Но князь Мышкин бросается ее спасать — он предлагает ей свою руку. Как затравленный зверек, Настасья Филипповна начинает метаться между поклонниками. Она жаждет спасения. Но ей ли, наложнице Тоцкого, мечтать о счастье с князем? Ей ли, “рогожинской”, быть княгиней? Она упивается позором и сжигает себя гордостью. Из церкви, в подвенечном платье, убегает от Мышкина и покорно подставляет себя под нож Рогожина. Достоевский создал из своей героини “образ чистой красоты”, плененный “князем мира сего” и в глубине души ждущий избавителя. Однако героиня так и не дождалась его. Злой дух разжигает в изгнаннице гордость и сознание виновности, тем самым толкая ее на гибель. Мышкин же пытается спасти ее, но не знает как. Он думает, что словами вроде “вы не виноваты” разобьет оковы опутавшего ее зла. Но Настасья Филипповна сознает свое падение и жаждет искупления греха, а князь постоянно ей, падшей, говорит о ее же безгрешности. И назло ему красавица уезжает с Рогожиным. “А теперь я гулять хочу, я ведь уличная”. Судьба Настасьи Филипповны чрезвычайно трагична. Она “осквернена”, унижена, возбуждает у большинства окружающих нечистые и злые чувства: тщеславие у Гани, сладострастие у Топкого и Епанчина, чувственную страсть у Рогожина. Любовь князя не спасает, а только губит ее. Полюбив его, Настасья Филипповна казнит себя, “уличную”, и сознательно идет на смерть. Мышкин знает, что она гибнет из-за . него, но старается убедить себя, что это не так, что, “может, Бог и устроит их вместе”. Он жалеет ее, как “несчастную помешанную”, но любит другую — Аглаю. Однако, когда соперница оскорбляет Настасью Филипповну, князь не может вынести ее “отчаянного безумного лица” и с мольбой говорит Аглае: “Разве это возможно! Ведь она... такая несчастная!”. Теперь Настасья Филипповна не может больше заблуждаться. Жалость князя — не любовь и любовью никогда не была. Вот почему Рогожин в финальной сцене приводит Мышкина к ее смертному ложу. Вдвоем бодрствуют они над телом убитой, они — сообщники: они оба убили ее своею “любовью”. Всю свою жизнь эта “необыкновенной красоты женщина” была несчастна и одинока, с малых лет она знала, что такое страдание, горечь и боль. Так, вроде бы и не желая того, окружавшее ее общество загубило на этой земле одну из “гордых красавиц” с “оскорбленным сердцем”.
Тем временем:
..... или же гордынею святых. Само собой разумеется, Ровуа - наш классный наставник - предостерегал нас против новых веяний века и провидел, что от сыновей не слишком богатых родителей потребуется принятие мужественных решений. Но изрекал он все эти истины ровным голоском, совсем таким же, каким читал нам вечерами но пятницам слащавые нравоучительные книжки. Между двумя зевками он сообщал нам об опасностях мира сего с такой же малой убежденностью, с какой вдалбливал в наши головы вечные истины Священного писания, и, откровенно говоря, с тем же успехом. Получалось, что опасности мира сего и адские муки - это одно и то же: скучающая литература, сомнительная действительность. Но во всяком случае, декорум был соблюден. "Сударь, - кричал Ровуа, обращаясь к болтунам или курильщику, потихоньку выпускавшему дым в рукав, - сударь, вы заработаете двойку по поведению... а ежели будете продолжать вести себя как идиот, то схватите и единицу". Суровы иезуиты, но умеют соблюдать вежливость! Поэтому я легче бы снес сухой учтивый тон, чем беспардонную развязность. Я открыл было рот, намереваясь преподнести две-три дерзости торгашу, в сущности славному малому, которого мсье Резо, вернее, его супруга весьма легкомысленно выбрали мне в опекуны, но тут же, повинуясь какому-то сложному чувству, подавил свою досаду. Ведь наглость - это, так сказать, мерило уважения. Неужели же наша семья пришла в упадок? Как ни неприятно было бы лично для меня это обстоятельство, для моих родителей оно еще неприятнее. Я испытывал досаду, но, как ни странно, и внутреннее удовлетворение и, не зная, что сказать, только улыбнулся в ответ, но внезапно моя улыбка превратилась в гримасу. Сквозь стеклянную перегородку, отделявшую кабинет Ладура от конторы, я заметил мою кузину Эдит, надо признаться ничуть не изменившуюся, - с обычным своим видом "гаммоиграющей" барышни она в данную минуту терзала клавиатуру "ундервуда".
Ладур перехватил мой взгляд и даже не удивился моему удивлению.
- Да, - буркнул он, - я взял ее себе в секретарши. Только проку от нее мало. Но Торюры находятся сейчас в таком критическом положении, что пришлось уступить настойчивым просьбам барона де Сель д'Озель...
